Ранняя осень

Как-то раз[674]в усадьбе генерала Масаёри собралось много господ: его сыновья, сановники и принцы. Хозяин выставил угощение, завязался оживлённый разговор. Правый генерал Канэмаса в этот день не должен был идти на службу в императорский дворец и целый день оставался у себя в усадьбе.

— Сегодня мне не нужно было во дворец, и я никуда не выходил. А когда я весь день сижу взаперти, на меня нападает хандра, — сказал он. — Не отправиться ли к левому генералу? Это будет куда лучше, чем дома сидеть. Ну-ка, Накатада, поедем на Третий проспект!

Они надели нарядные платья и сели в экипаж. Ехать было недалеко, и генерал не взял с собой большую свиту.

Канэмаса велел сыну первому выйти из экипажа и передать Масаёри: «Я сегодня не должен был идти на службу, дома же на меня напала скука, и мы решили приехать к вам».

— У меня тоже настроение плохое, и я сам хотел было отправиться к вам с визитом. Я очень рад, что вы пожаловали ко мне, — ответил тот и вместе с сыновьями и придворными направился навстречу гостю.

Канэмаса вышел из экипажа, и Масаёри повёл его в дом. Когда господа расположились, хозяин приказал внести угощение. Не стоит говорить, как изящны были подносы. На них стояло множество серебряных чашек, были красиво разложены фрукты и сушёные лакомства. Госпожа из северных Покоев приказала подать вино и закуску. Затем внесли сладкие лепёшки. Такое было подано угощение.

В ходе разговора хозяин спросил у Канэмаса:

— Прибыли уже в столицу ваши борцы? В моей команде ещё никого нет.

— Кажется, уже несколько человек прибыло, — ответил Канэмаса. — Обычно на соревнования приезжает много народу, но в этом году, похоже, я не смогу выставить большую команду. Среди тех, кто уже прибыл, есть несколько великолепных борцов. Они и внешне очень красивы, и находятся сейчас в самом расцвете сил. Да, в моей команде в этом году есть такие, за которых не нужно будет краснеть. Некоторые из тех, кто раньше приезжал на соревнования, уже умерли, другие хворают, но я доволен, что мне удалось-таки разыскать достойных борцов, которых я собираюсь представить.

— И в левой команде найдётся, вероятно, несколько стоящих противников, — сказал Масаёри. — Думаю, что в этом году прибудут превосходные борцы, сильные и красивые. Мы готовились к состязаниям усердно. Приехал известный Наминори из провинции Симоцукэ. Для нас большая удача, что он примет участие в соревнованиях.

— А я очень расстроен, что не приедет Юкицунэ, самый сильный борец из провинции Иё, — вздохнул Канэмаса.

— Недавно император сказал госпоже Дзидзюдэн: «Мне бы хотелось, чтобы в этом году праздник был интереснее, чем обычно, и чтобы на нём было что-то редкостное». По-моему, пусть в этом году на соревнованиях будет меньше борцов, но пусть они будут самые отборные. Мне хочется, чтобы эти соревнования доставили императору истинное наслаждение.

— И я бы желал сделать что-нибудь исключительное, но никак не могу придумать, что именно, — пожаловался Канэмаса.

— Вы, без сомнения, что-то уже придумали, да только не хотите говорить.

— Мог ли бы я не посвятить вас в свой замысел? — воскликнул Канэмаса. И каждый из них подумал: «Ах, как бы мне не оказаться хуже него!»

Чаши часто наполняли вином. Канэмаса произнёс:

— Раньше я стеснялся приходить к вам[675], но сейчас Я избавился от этого стеснения.

— Это, без сомнения, потому, что теперь в вашем доме проживает госпожа из северных покоев, — ответил Масаёри.

— Удивительно, что когда я бываю у вас, у меня появляется ощущение, будто я с давних пор живу здесь, — продолжал Канэмаса. —

Когда-то решил

Все связи порвать с этим домом.

Вновь сюда прихожу,

И наполнилось сердце

Старой тоской.

Хозяин ответил на это:

— Грустно было бы думать,

Что вы никогда

Сюда не придёте.

И днём, и ночью рады

Видеть вас эти стены.

Они заговорили о прошлом.

— В жизни есть много приятного, но нет ничего восхитительнее безупречной женщины, — начал Масаёри, — и нет большего наслаждения, чем полный участия её разговор. Такая женщина озабочена только тем, чтобы угодить мужчине, и когда я вижу письмо, в которое она вложила душу, я всем своим существом ощущаю, как нежна такая заботливость. Я не видел никого предупредительней высочайшей наложницы, проживающей во дворце Одаривания ароматами, Сёкёдэн. То было удивительное человеческое сердце! Это было давно, в правление императора Сага. Я служил вторым военачальником Личной императорской охраны. Как-то раз этой даме поручили подготовку дворцового пира[676]. И вот во дворце Человеколюбия и Долголетия мне удалось увидеть её сквозь тонкую занавесь, и я потерял покой. Я днями и ночами думал, как бы дать ей знать о себе. Воспользовавшись каким-то случаем, я послал ей письмо и потом настойчиво твердил о своём чувстве, что, должно быть, ставило её в трудное положение. Я получал от неё письма, по которым можно предполагать, что она страдает. Её забота потрясала мне душу. Сейчас я уже стар и могу сказать, что за всю мою жизнь ничто не Приводило меня в такой восторг, как эти письма. Наши отношения так до самого конца и не стали близкими, но поскольку она не отвечала решительным отказом, я всё более и более предавался надеждам и впал уже в такое состояние, что не понимал, куда меня вело сердце. Думаю, что в наше время таких женщин больше нет.

— И сейчас в мире есть женщины с глубоким благородным сердцем, — возразил Канэмаса. — Например, высочайшая наложница Дзидзюдэн. Она нисколько не уступит даме из дворца Одаривания ароматами, о которой вы рассказали. Конечно, не хочется говорить о нынешних временах, это с моей стороны было бы нескромно, но всё-таки… Раньше я посылал ей письма, и она моих чувств не отвергала и писала: «Пожалуйста, доверяйте мне». Я совершал множество лёгкое мысленных поступков, и она не укоряла меня. Такого отношения я больше никогда не видел. И сейчас я время от времени пишу ей письма, и она ведёт себя, как прежде. Она и теперь далека от меня, но сердце её совершенно не изменилось, и на моё дурное поведение она продолжает смотреть снисходительно.

— Это о какой же даме Дзидзюдэн идёт речь? — спросил Масаёри. — Неужели кто-то из моих дочерей обладает подобным сердцем? Вот у дамы Сёкёдэн была совершенно исключительная, превосходная душа.

— В таком случае сделаем вот что, — предложил Канэмаса. — Храните ли вы письма от дамы Сёкёдэн? Письма от госпожи Дзидзюдэн находятся у меня дома.

— Безусловно, у меня хранятся её письма. Когда мне бывает очень трудно, я перечитываю их и тогда забываю об этом мире.

Канэмаса послал Накатада в свою усадьбу на Третий проспект за письмами от Дзидзюдэн, а хозяин велел Цурэдзуми принести письма от дамы Сёкёдэн.

— Но прежде, чем сравнивать наши письма, надо решить, что мы поставим в этом споре, — начал Канэмаса.

— Что же мне предложить?.. Я ставлю свою дочь. А вы что ставите? — спросил Масаёри.

— А я — своего сына, Накатада, — ответил тот[677].

Оба поставили в споре своих детей и вручили друг другу письма, выбрав для сравнения самые замечательные. Послания Канэмаса хранились в ажурной серебряной шкатулке необычайной красоты и были завёрнуты в редкую ткань. Масаёри же хранил свои письма в резной шкатулке из светлой аквилярии, тронутой червями, и в резной коробке с узорами, изображающими так называемую «китайскую траву» и птиц. Письма обеих дам не уступали друг другу ни с точки зрения каллиграфии, ни с точки зрения изысканности выражений. Трудно было решить, кому отдать первенство.

— Письма Дзидзюдэн изумительны, — сказал Масаёри. — Конечно, дама Сёкёдэн останется для последующих поколений символом совершенной женщины эпохи императора Сага. Но почерк у Дзидзюдэн столь же великолепен… Из писем, которые я получаю, ни одно нельзя сравнить с её посланиями.

— Скажем, что стиль писем Дзидзюдэн более отвечает требованиям моды. Ничья, — предложил Канэмаса.

И Масаёри получил Накатада, а противник — его дочь, на которых они ставили.

Началось исполнение музыки, гармонично зазвучали разные инструменты. Накатада сказал:

— Много раз мне приходилось слышать дивное исполнение на цитре, но как-то посчастливилось играть с Фудзицубо, госпожой из Павильона глициний[678]. Ничего прекраснее её игры я не слыхивал. Когда же я услышал её лютню, то понял, что никто в нашем мире не может играть так, как она. Несколько раз мне случалось играть вместе с Юкимаса, который ныне считается лучшим исполнителем на лютне, но госпожа Фудзицубо замечательно играла такие трудные пьесы, что и Юкимаса не под силу. И удивительно: пьесы, которые в ансамбле с другими инструментами играть трудно, она исполняла с неподражаемой лёгкостью. Свой талант она скрывает. Но когда Фудзицубо играла вместе со мной, не таким уж мастером, мне стало ясно, что сравнить с ней некого. Звучание её лютни было превосходно, и она исполняла те произведения, которые я обычно играю только в самых торжественных случаях в императорском дворце.

— Не знаю, говорите ли вы серьёзно или шутите, — ответил Масаёри, — но и я отметил, что лютня совершенно гармонировала с цитрой, на которой вы играли. Надо, однако, заметить, что когда женщина играет на лютне, она выглядит не очень красивой. Моя дочь как будто специально не училась играть на этом инструменте. Каким же образом она смогла играть так хорошо? Кстати, в тот день у вас из-за пазухи виднелось письмо, написанное на тонкой бумаге. Вы ни за что не хотели показать его. От кого оно было? Ничего не хотел бы я так увидеть, как это письмо. Кто же вам прислал?

— Это было самое обычное письмо, которое мне прислали из дома, — ответил Накатада.

— Ах, ах, не надо лгать так беззастенчиво! — засмеялся Масаёри. — С чего бы из дома стали писать вам такие изящные письма? Оно было похоже на утончённые послания, которые пишут с особыми намерениями. Это было очевидно.

— Вы судите по бумаге, — ответил молодой человек. — Взяли первую, что попалась под руку. Я отроду не лгал.

— По первому шагу видно, что вы этому неплохо научились, — не сдавался Масаёри. Но Накатада так ничего и не рассказал.

Господа продолжали музицировать.

Перед домом поставили конские ясли и стали кормить лошадей. Хозяину очень хотелось подарить лошадей Канэмаса, и он приказал начать соревнования по стрельбе из лука. Все приготовились. В это время на пятиигольчатую сосну, которая росла на острове посреди пруда, села скопа. Она держала в клюве карася длиной всего лишь в три сун, которого только что выловила в пруду.

— Тому, кто попадёт в эту птицу, я бы подарил и десять лошадей из западных конюшен, — объявил Масаёри.

— Пусть все стреляют. Я тоже буду стрелять, — сказал Канэмаса.

— Подождите, — остановил его Масаёри. — Надо стрелять так, чтобы птица не почувствовала приближения стрелы, в противном случае стреляющий проигрывает. Если птица вспорхнёт, вся прелесть соревнования пропадёт. Не разрешите ли выстрелить сначала старому ветерану, скромному стражнику Императорской охраны?

Таким образом, первым стрелял Масаёри. Он поставил двух знаменитых лошадей из западных конюшен, о которых особенно заботились: одну каурую в пять сяку высотой, другую вороную в четыре сяку и девять сун. Канэмаса же поставил двух знаменитых соколов в клетках. Масаёри затеял это соревнование, чтобы преподнести лошадей в дар Канэмаса, поэтому совсем не метил в цель и заботился только о том, чтобы не спугнуть птицу. Итак, он промахнулся. Канэмаса с достоинством поднялся, побежал и выстрелил на бегу. Стрела пронзила и птицу, и рыбу в её клюве; скопа упала в пруд. Все присутствовавшие были восхищены. Масаёри прошёл в конюшню за лошадьми и преподнёс их Канэмаса. Двое управляющих конюшни, бэто и адзукари, вывели лошадей и показали их гостям.

Было уже очень поздно. Канэмаса собрался покинуть Масаёри и должен был взять с собой лошадей. Накатада и управляющие с конюхами, служившие у Канэмаса, исполнив благодарственный танец, приняли лошадей от конюших Масаёри, которых Канэмаса приказал угостить на славу. Накатада поднёс им чаши и много раз наливал в них вина. Во дворце Масаёри до рассвета распевали песню «Этот конь», а когда рассвело, гостям вручили подарки: полные женские наряды, охотничьи костюмы из белой накрахмаленной ткани, штаны на подкладке. Набросив на себя полученные одежды, гости возвратились домой.

Канэмаса велел своему сокольничему посадить в клетки двух соколов и отправить Масаёри с возвращающимися конюшими. Масаёри отослал подарок обратно со словами: «Когда вы в следующий раз пожалуете ко мне, мы снова устроим соревнование, и если я попаду в скопу, я приму этих соколов». Но Канэмаса опять послал ему птиц и велел передать: «Я попал в скопу только потому, что вы выстрелили в сторону, и теперь вы должны принять этих соколов».

— Это безжалостно! Он вынуждает меня принять этот подарок! — воскликнул Масаёри и велел своему сокольничему исполнить корейский танец и принять соколов.

Сукэдзуми стал щедро угощать сокольничего Канэмаса, и наконец того отпустили, вручив полную женскую одежду и накидку с прорезами.

— Он действительно понимает толк в вещах, — сказал Канэмаса и стал подробно рассказывать госпоже из северных покоев о своём визите к Масаёри.

* * *

Тем временем в усадьбу левого генерала прибыло множество борцов для участия в соревнованиях в левой команде. Масаёри велел вынести стул на веранду и, усевшись, обратился к собравшимся:

— Нынче генерал Канэмаса говорит, что хочет подготовить соревнования особенно тщательно, потому и вы готовьтесь к ним очень усердно. Если прибудет Наминори, состязания обещают быть много интереснее, чем раньше. И генерал Канэмаса говорил мне: «Хорошо бы обязательно приехал Наминори». Что касается правой команды, то Юкицунэ из провинции Иё, который уже встречался с Наминори, пока не прибыл, но генерал обещал, что он приедет непременно. Кроме него в правой команде есть, вероятно, много борцов совершенно великолепных. К сожалению, борцы так стараются принести победу своей команде, что всегда безжалостно мнут друг друга. Тут сначала лучше выпустить подростков, а в конце — самых сильных борцов.

В домашней управе начали готовиться к соревнованиям очень серьёзно.

В свою очередь, Канэмаса сказал госпоже из северных покоев:

— Ты прекрасно знаешь, что всегда после соревнований генерал победившей стороны приглашает подчинённых на пир. Если мы подготовимся, а команда наша проиграет, и к нам никто не придёт, никакого стыда в этом не будет. Гораздо хуже, когда известие о победе застанет хозяев врасплох. Пожалуйста, начинай готовиться сейчас с особым тщанием. Надо запастись большим количеством платья для наград.

Кроме того, он распорядился, чтобы в домашней управе приготовили для пиршества много столиков и красивые скатерти.

— Я хочу поручить исполнение музыки на состязаниях вторым военачальникам Правой императорской охраны. Что касается наград, то об этом мы поговорим после того, как выберем музыкантов и борцов, — сказал он.

Оба генерала не хотели ударить в грязь лицом и всем сердцем радели о пире.

Госпожа из северных покоев в усадьбе Канэмаса на Третьем проспекте решила для этих соревнований сделать мужу и сыну роскошные одежды. Она велела доставить много узорчатого шёлка и сшить из него платья.

* * *

Как-то раз Накатада пришёл к отцу и сказал ему:

— Я давно хочу нанести визит наследнику престола, но мне никак не удаётся.

— Если бы я мог пойти туда и поговорить с Фудзицубо, я бы, может, избавился от сердечной тоски, — вздохнул Канэмаса.

— С Фудзицубо вам нужно беседовать с большой осмотрительностью, — ответил ему сын. — Люди, страдая, часто говорят глупости, которых потом стыдятся.

— Ты достаточно ловок, чтобы вручать ей письмо и получать от неё ответ, — заметил Канэмаса.

— Вы забываете, что я совсем не могу приблизиться к ней. ‹…› — возразил Накатада.

* * *

‹…› Канэмаса продолжал заниматься подготовкой к состязаниям, и когда узнал, что Юкицунэ, самый сильный борец правой команды, прибыл из провинции Иё, он беспредельно обрадовался.

— Что было бы, если бы в этом году Наминори из левой команды прибыл, а Юкицунэ из правой — нет! ‹…› — восклицал он. — Ведь уже давно решено, что они будут бороться друг с другом. Было бы жаль, если бы они не приехали, но, к счастью, оба уже здесь!

В то время генералы и военачальники Левой и Правой личной императорской охраны ничем другим, кроме подготовки к состязаниям, не занимались. Чем ближе был праздник, тем больше всяческих волнений. В конце концов всё было готово. Ответственность за проведение торжеств возложили на второго военачальника Правой личной императорской охраны Сукэдзуми. Младшими военачальниками в Правой императорской охране служили Тайра Корэкагэ, Тайра Мотосукэ, старший сын второго советника министра Масаакира, и Фудзивара Накамаса. Там же служило множество молодых людей, славящихся своей красотой. В Левой императорской охране вторыми военачальниками были Накатада и Судзуси, одновременно занимавшие должности советников сайсё, а младшими военачальниками — Юкимаса, Накакиё, третий сын левого министра, и Мураката, столь же знаменитые, как и правые военачальники.

* * *

В первый день седьмого месяца император прошёл в покои Дзидзюдэн и сказал ей:

— Вчера вечером я посылал к тебе архивариуса, но ответа от тебя не было. Что случилось? Странно, в последнее время ты несколько раз возвращала моих посыльных без ответа. Значит ли это, что ты на меня сердита? Как это неприятно!

— За что мне на вас сердиться? — воскликнула она. — Все эти дни стоит страшная духота, я плохо себя чувствую, потому и не ответила вам.

— В таком случае пойдём ко мне. Ты сразу же почувствуешь себя лучше. Но что с тобой? Не в положении ли ты? — спросил император.

— Вы вводите меня в смущение, — ответила госпожа. — Нет, на этот раз что-то другое.

— Значит, не то… — Разве не говорят: летние насекомые?[679]— промолвила она.

— Что ж, в тебя многие влюблены, — сказал император. — Ты приводишь в восхищение даже тех, кто тебя по-настоящему не знает. Зная об этом, я терзаюсь муками.

— О ком вы говорите? Я вас совсем не понимаю. Неужели вы думаете, что кто-то…

— А отвратительные воры, которые сговариваются между собой?[680]— остановил её государь.

— Я совершенно не понимаю вас, — повторила она. — Скажите прямо, кого вы имеете в виду.

— Неужели ты на самом деле не понимаешь? — стал допытываться он. — Не будь со мной так безжалостна. Поскольку уж об этом зашёл разговор, я скажу: я подозреваю генерала Канэмаса.

— Тут и говорить не о чем. Ваши подозрения насчёт генерала совершенно необоснованны.

— Канэмаса, конечно, повеса, но это человек очень тонкий в обхождении, у него множество достоинств. Поэтому я его и подозреваю. Но разве трудно назвать других? — продолжал он. — Как сказано, «зная об этом, я сердцем готов заблуждаться»[681]. Увы, мне есть кого терпеть. Возьмём принца Хёбукё. Это мой брат, и мне бы расхваливать его не следовало. Но как он хорош собой! Лишь посмотришь на него, сразу начинаешь думать: «Ах, если бы он был женщиной! Как бы я хотел обладать им!» — потом вздыхаешь, что это невозможно, и хочешь отдать ему в жёны свою дочь. А если он начнёт ухаживать за какой-нибудь женщиной, у которой не вовсе чёрствое сердце, то так или иначе он обязательно добьётся своего. Но я не собираюсь никого сурово порицать. И хотя время от времени мне что-то кажется подозрительным, я стараюсь оставаться спокойным — не на всё надо обращать внимание. Например, я не буду особенно упрекать тебя за твоё дружеское расположение к Канэмаса. Я склонен думать, что такие отношения вполне допустимы. Но вот принц Хёбукё доставляет мне много страданий. Если он вознамерится, то может соблазнить не только любую женщину, но и богиню счастья Китидзётэн[682]. Ты лучше других, однако принц пока не старался возбудить в тебе глубокого чувства. Но вот что будет потом?..

— Ах, как этот разговор неприятен! — вздохнула она. — Неужели вам кажется, что у меня могут быть подобные намерения? Да и принц влюблён не в меня. Если уж вы заговорили об этом, я не могу не ответить вам. В ваших словах есть доля истины, его письма действительно необычайно изысканны, и я была восхищена ими.

— Это всё звучит неубедительно, — произнёс император. — Я по-прежнему подозреваю вас.

— Почему же это неубедительно? — переспросила госпожа.

— Время от времени принц посылал тебе письма. А что сейчас?

— Оснований подозревать меня в нежных чувствах к принцу нет никаких. Когда Фудзицубо, которая сейчас служит во дворце наследника престола, находилась ещё в отчем доме, я догадывалась, что принц влюблён в неё.

— Так, видно, и было. В каком из миров нашёлся мужчина, который не подпал бы под чары Фудзицубо? Говорят, что даже бесчувственный к женской красоте бывший министр Такамото был среди её обожателей. Меня очень удивило, что он так безумно влюбился. Я слышал, что многие домогались её очень настойчиво. Нет ни одной женщины, даже самых редких достоинств, которая не уступила бы Накатада, если бы он сделал хоть шаг к этому. Фудзицубо же совершенно не собиралась отвечать на его чувства. И я всё больше и больше восхищался ею и считал девицей совершенно удивительной. Похоже, что и сейчас она не изменилась.

— Похоже, что так, — согласилась Дзидзюдэн. — Но кажется, что Накатада сумел-таки привлечь её сердце, и она ему отвечала чаще, чем другим. А Накатада, заметив это, посылал ей множество подарков, которые могли привести её в восхищение. Однако отношения их так ни к чему и не привели.

— Печально!.. — вздохнул император. — Их письма, вероятно, были исполнены редкостного очарования. Как бы мне хотелось взглянуть на них! Когда молодые люди ездили на побережье Фукиагэ к придворному Судзуси, Накатада играл на кото совершенно изумительно, и я велел генералу отдать Фудзицубо ему в жёны[683]. Накатада был в восторге, и я предполагал, что так и будет, но Масаёри распорядился иначе. Что думает об этом Накатада? Наверное, он считает, что мир изменился с тех пор, когда Сын Неба не бросал слов на ветер. Мне горько, что такой тонкий человек, как Накатада, перед которым я стыжусь себя самого, теперь уверен, что мои слова ничего не значат. Не отдать ли ему в жёны Имамия? Во всей Поднебесной нет человека лучше Накатада. Удивительно, что стоит лишь взглянуть на него, как чувствуешь какое-то умиротворение и забываешь печаль нашего непрочного мира. И даже Судзуси не может с ним сравниться. У Судзуси есть свои достоинства, но Накатада — поистине человек необычайный.

— У него ещё низкий ранг и нет устойчивого положения, — промолвила госпожа.

— Об этом не волнуйся. Если сделать так, как я говорю, все будут довольны, — стал уговаривать её император.

— Как я могу возражать вам? Я во всём с вами согласна, — ответила она.

— Вот и прекрасно! — Я одно скажу. Если вы так решите, то я не думаю, что кто-то будет против, но Накатада пока в чине невысоком, и мне кажется, ещё некоторое время можно подождать с его женитьбой.

— А если так и пройдёт расцвет её красоты? — возразил император. — Пока у девицы нет хорошего мужа, её жизнь уныла. Да и можно ли не хотеть выйти замуж за Накатада? Не беспокойся о его ранге. Накатада ещё молод. Невысокий рант в его возрасте не грех, с годами выдвинется и другим не уступит. Ничего оскорбительного в таком браке нет.

— При всех ваших словах я всё же определённо решить не могу, — колебалась она.

— Не потому ли, что ты не забываешь о его жизни в дупле? Вот уж вздор! Вряд ли кто-нибудь упрекнёт его за это. Подумай о том, как их поженить. Я ему присвою особый чин. Если он, при своём врождённом таланте, при превосходном сердце и красоте, получит ещё и чин, ты обязательно изменишь своё мнение.

— Я должна хорошенько подумать. Если дома не будут возражать… — не соглашалась госпожа.

— Вряд ли в семье генерала кто-нибудь будет против. Я твёрдо надеюсь, — заключил император.

Перед ними поставили четыре столика, и император принялся за трапезу[684].

* * *

Сановники и принцы отправились во дворец Человеколюбия и Долголетия. Там собралась вся знать. Масаёри распорядился доставить из своей усадьбы на Третьем проспекте фрукты и вино, и все сановники и принцы, бывшие во дворце, принялись пить вино. Пошли разговоры.

— Давненько во дворце не устраивалось интересных развлечений, — обратился государь к наследнику престола. — Сейчас ветер начинает постепенно свежеть и устанавливается прекрасная погода. В такую осень хочется совершенно позабыть о наших суетных заботах и заняться чем-то, что приносит глубокое удовлетворение. Пусть каждый постарается быть изобретательным. Нам отпущена короткая жизнь, и пока я жив, мне хотелось бы увидеть что-то необычайное.

— Если говорить о ежегодных праздниках и церемониях, то в эпоху вашего царствования они столь великолепны, что их будут вспоминать и в последующих поколениях, — ответил наследник. — В прошлом году праздник девятого дня девятого месяца, который устраивался в Фукиагэ, был особенно хорош. Можно и теперь устроить что-то подобное. Но какой из ежегодных праздников мы выберем?

— Все праздники года по-своему замечательны, — вступил в разговор Масаёри. — Очень интересно утреннее приветствие в первый день первого месяца, столь же интересен и исполнен тонкого вкуса дворцовый праздник. Праздник в третьем месяце, когда распускаются цветы, особенно очарователен. В пятом месяце кроме ирисов нет других ярких цветов, но праздник пятого дня удивителен и восхищает сердце. В недолгие ночи, на ясной и короткой заре слышится голос кукушки, ранним утром пойдёт тёплый дождь, там и сям цветут ирисы с их тонким ароматом — всё это полно прелести неизъяснимой. В то время фрукты ещё не поспели, мандарины уже отцвели, но на ветвях остаются кое-какие цветы, и это особенно чарует. Может быть, из годовых праздников это самый лучший. Праздник седьмого дня седьмого месяца прекрасен, но нет в нём ничего, что может поразить воображение[685]. Впрочем, и здесь всё зависит от того, как его устроить. Что касается девятого дня девятого месяца, то тут сразу же вспоминается пиршество прошлого года в Фукиагэ — оно действительно было изумительным. И всё-таки остальные праздники не так хороши, как праздник пятого дня пятого месяца.

— Генерал рассудил очень хорошо, — охотно согласился император. — Я и сам так думаю. Как начинаешь сравнивать годовые праздники, то убеждаешься, что ничего нет лучше, чем праздник пятого дня пятого месяца. На ветках цитрусовых ещё остаются цветы, хотя время цветения уже прошло, — и это сообщает празднику ещё большее, несравненное очарование. Кроме того, ничто не сравнится с великолепным зрелищем стрельбы из лука с коня и скачки, которые устраиваются в этот день.

Такие велись разговоры.

Это был десятый день седьмого месяца, и вечер стоял очень душный, безветренный. «Хорошо бы подул хоть слабый прохладный ветерок, — вздыхали собравшиеся. — Ведь сейчас начало осени. Пусть же дохнет на нас осенней прохладой!» Вечерние тени сгущались, и неожиданно подул ветер. Император в это время сложил:

— Веет прохладой…

Неожиданно

Ветер подул.

Спешит сообщить, что сегодня

Осень настала.

Дзидзюдэн ответила из-за занавеси:

— Действительно, сегодня больше, чем обычно, чувствуется, что наступает осень.

Лишь осень наступит,

Виден её

На всём отпечаток.

Сегодня ветра прохлада

Особенно в грудь проникает.

Император насмешливо ответил ей:

— Но пока ветер дует снаружи и ещё не проник во внутренние покои.

Разве проник уже

Ветер с известьем,

Что осень пришла,

За шёлк занавесок

Дальних покоев?

Нет ли там ветра, который говорит тебе об этом?

Масаёри сказал:

— Возможно ли такое?

Вряд ли кто-то

Приблизился с просьбой

К этим покоям.

Осень едва наступила

И вот уж проходит[686].

Наступил вечер.

Император объявил, что он возвращается в свои покои и сказал Дзидзюдэн:

— Приди ко мне хотя бы нынче ночью. Всё время я посылаю за тобой, но посыльный возвращается без ответа. Пойдём-ка вместе…

Он поднялся, а Дзидзюдэн улыбнулась:

— Даже этого посыльного могу отослать без ответа. — Но тут же добавила: — Это я говорю в шутку.

Часто шелка одежд

Летом нас разделяли.

За что же теперь

Сердиться

На ветер осенний?[687]

Не это ли имеют в виду, когда говорят, что я равнодушна?

— Я никогда так не говорил, — стал уверять её император. — Приходи скорей.

— Я тотчас же поднимусь в ваши покои, — ответила госпожа.

— Не отсылай же посыльного, как раньше. А если ты его отошлёшь, я сам приду за тобой. — С этими словами император удалился.

Все сановники со своей свитой покинули дворец. Вскоре из императорских покоев прибыл архивариус, и Дзидзюдэн отправилась к государю.

* * *

Генерал Канэмаса возвратился домой вместе с Накатада. Некоторые из сановников были назначены на ночное дежурство во дворце, а другие ушли к себе.

Отправился домой и Масаёри. Его зятья и сыновья проводили его в северные покои и разбрелись по разным помещениям.

<…>

– ‹…› Пока так шёл разговор, государь отправился во дворец Человеколюбия и Долголетия, объявил, что желает пребывать там, и велел сделать необходимые приготовления. Все придворные перешли в этот дворец, стали беседовать, и никто не заметил, как пролетело время, — рассказывал Масаёри второй жене.

— Как там живётся Фудзицубо? — спросила она.

— Она всё время находится в покоях наследника трона. Кажется, у неё всё идёт гладко, занимается по своему обыкновению музыкой. Я слышал, как Накатада играл на цитре, а Фудзицубо из-за занавеси вторила ему на лютне. Она стала играть ещё лучше, чем когда жила здесь. Фудзицубо играла так же великолепно, как сам Накатада, и совершенно не волновалась.

— Что ты думаешь, как относится к ней Накатада? — спросила госпожа.

— Я и на это обратил внимание. Может быть, это только игра моего воображения, но он был немного взволнован.

— У Накатада благородная душа. Он глубоко любит Фудзицубо, но никогда не требовал к себе сочувствия. Высказав то, что у него на сердце, он посылал потом письма, казалось, совершенно безмятежные, их кому угодно можно показывать, но в то же время глубокие и волнующие. И если почему-то от него долго не было писем, даже я начинала ждать их с нетерпением.

— Кажется, их переписка продолжается и сейчас, — заметил Масаёри. — Я сегодня был свидетелем вот чему. Накатада находился подле государя[688], и за пазухой у него виднелась тонкая бумага, исписанная изумительным почерком. Я в шутку попросил, чтобы он показал, он засмеялся, но письма не вытащил. По-видимому, это было от неё. И наследник престола знает, что Накатада сейчас, как и раньше, любит Фудзицубо, и если Фудзицубо напишет ему ответ, наследник, наверное, особенно её укорять не станет. Он считает, что всё тут в порядке вещей, а для Накатада это очень удобно.

— Как бы я хотела, чтобы он породнился с нами, — вздохнула госпожа. — Может быть, отдать за него Имамия?

— Я бы не возражал, но отрёкшийся от престола государь уже распорядился: «Надо женить Судзуси на Имамия. Насчёт же Накатада у меня есть кое-какие соображения. Я хочу, чтобы Судзуси женился на Имамия, потому что он принадлежит к роду Минамото. А Накатада я хочу женить на её сестре»[689]. Так он изволил несколько раз повторить на празднике девятого дня девятого месяца в Фукиагэ.

— Но Судзуси всё-таки в чём-то уступает Накатада. Или они во всём равны друг другу? — спросила госпожа.

— Судзуси богаче кого бы то ни было, но Накатада он-таки уступает, — ответил Масаёри. — В смысле личных качеств они оба без упрёка, но Накатада всё же превосходит в красоте, которая заставляет всех стыдиться собственного убожества, а также в талантах. Это моё мнение. Если из тех, кто был влюблён в Фудзицубо, принц Хёбукё и правый генерал посватаются к Имамия, а мы отдадим её Судзуси, они скажут, что я польстился на богатство, и это будет мне неприятно. Я богатства совершенно не добиваюсь. В нашем мире вряд ли можно кого-либо сравнить с Накатада и Судзуси по внешности и обаянию. Я действительно хотел бы отдать дочь одному из них. Но император уже выразил своё желание в отношении Накатада.

— На ком всё-таки государь хочет женить Накатада? — спросила госпожа.

— Вот и я об этом размышляю. Поскольку император сказал, что у него есть какие-то соображения, думаю, что он имеет в виду какую-то из своих дочерей. Очень мне жалко. Таких, как Накатада, среди обычных людей нет, он единственный сын процветающего вельможи, и во всех делах он чувствует себя совершенно уверенно. Это само совершенство. ‹…› Судзуси очень красив, кроме того, он из рода Минамото, после него о других думать не хочется. Вообще-то молодые люди часто хотят посредством женитьбы поправить свои дела, и если семья жены помогает им преуспеть в жизни, им это по душе. А если помощи нет, они считают, что родственники жены ведут себя недостойно, и восторга не проявляют. Что же касается Судзуси и Накатада, тут другое дело. Оба они — прекрасная партия. Когда я на них смотрю, я жалею что у меня не пять или шесть глаз.

— Я хотела бы, чтобы Накатада вошёл в нашу семью, но если император сказал и другим о своих намерениях… — промолвила госпожа.

— Если император изволил сообщить другим об этом, нам говорить поздно.

— Что же делать? — вздохнула госпожа. — Сейчас все хотят жениться на Имамия вместо Фудзицубо. Прямо не знаю, как быть! Я же с детства воспитывала Имамия, чтобы отдать её в жёны Накатада.

— А что мы будем делать с Содэмия и Кэсумия? — спросил Масаёри.

— Их я хотела бы отдать в жёны принцу Хёбукё и правому генералу. Но в доме у правого генерала живёт госпожа из северных покоев, мать Накатада, которую он необычайно любит. Поэтому я не знаю, как поступить.

— Так что же нам с ними делать? — повторил Масаёри.

— Пожалуй, Содэмия могла бы быть для Канэмаса хорошей женой, а Кэсумия отдадим принцу Хёбукё.

— Ты совершенно права. Действительно, у Содэмия такая внешность и такой характер, что её как будто специально создали для правого генерала, а Кэсумия блестяща и, кажется, более интересна.

— Они обе хороши, но их достоинства в глаза не бросаются. Среди моих дочерей Имамия выросла девушкой прекрасной, она только чуть-чуть уступает Фудзицубо. Фудзицубо же несравненна, она совершенно безупречна, у неё ни в чём нет ни малейшего изъяна, — сказала госпожа.

* * *

Приближались соревнования борцов. В императорском дворце готовились к этому празднику с особой тщательностью. Наложницы, получившие повеление прислуживать императору, были очень искусно нагримированы. В день соревнований пир состоялся во дворце Человеколюбия и Долголетия. Утром прислуживать императору была назначена госпожа Дзидзюдэн, днём — госпожа Сёкёдэн, вечером — дочь главы Палаты обрядов, все три в окружении юных служанок. Кроме того, при императоре должны были находиться десять наложниц в одеждах с узорами, соответствующих их рангу. Все придворные дамы были в парадных одеждах с самыми удивительными узорами. В этот период расцвета правления даже придворные дамы низших рангов были дочерьми важных сановников, а исполнительницы танца «Пяти мановений» и дамы, выполняющие различные поручения, никому не уступали ни личными достоинствами, ни своим положением. В парадных одеждах и с высокими причёсками четырнадцать дам низших рангов, семь исполнительниц танца, семнадцать исполняющих различные поручения являли великолепное зрелище. Очень красивы были три дамы пятого ранга, имеющие доступ в императорские покои, и дамы из Отделения дворцовых прислужниц, такого доступа не имеющие.

С утра в день соревнований дамы были готовы. Во дворец прибыло множество придворных, начиная с генералов Левой и Правой императорской охраны. Музыканты из Императорской охраны стояли в стройном порядке. Восхищению не было конца.

В тот день борцы в роскошных костюмах, с причёсками, украшенными искусственными цветами тыквы[690], являли удивительную картину. Стражники Личной императорской охраны разбили шатры и ожидали начала праздника. Очарование красивых лиц подчёркивалось прекрасными одеждами. Все, и мужчины и женщины, были в одеждах тёмно-фиолетового цвета, так называемой двойной окраски.

Высочайшие наложницы государя — старшая дочь генерала Масаёри, госпожа Дзидзюдэн, и дочь главы Палаты обрядов должны были лично прислуживать ему. В то время эти дамы пользовались наибольшей благосклонностью императора. Дзидзюдэн прислуживала государю утром. Её красота затмевала красоту всех других дам. Она была в платье из шёлка с цветочным узором, в китайском платье из узорчатого шёлка, в платье со шлейфом, окрашенном травами, в нижнем платье из лощёного шёлка, в красном платье и в китайском платье двойной окраски. Во дворце не было ей равных.

Даже в тот день император не мог забыть, что Канэмаса влюблён в Дзидзюдэн, и думая: «Что же будет дальше?» — переводил глаза с наложницы, которая находилась за занавесью, на генерала, стоящего снаружи. Оба были великолепны, невозможно было найти в них ни одного изъяна.

«Если бы они жили вместе, это была бы изумительная пара, — думал император. — Поселились бы в каком-нибудь дивном месте, с душистыми травами и красивыми деревьями, и весной, когда цветут вишни, или осенью, когда покрываются багрянцем клёны, в полные прелести сумерки обменивались бы уверениями в вечной верности, в глубокой любви и рассказывали бы друг другу о своих чувствах, — ах, какая это была бы исполненная тонкой гармонии, прекрасная картина! Все, кто бы мог их видеть и слышать, были бы очарованы таким сродством душ. Как бы все любовались ими, будь они мужем и женой!» Думая так, он наблюдал за ними и отметил изысканную утончённость госпожи, заметную в любой мелочи приготовленной ею трапезы, а также глубокий вкус генерала, проявившийся в устройстве соревнований. «Удивительно, как похожи их характеры!» — подумал император, и сочинив стихотворение, прикрепил его к особенно красивому цветку патринии и послал придворным, в группе которых находился Канэмаса:

«Красой очарован,

Оминаэси цветы полевые

В саду у себя посадил.

Разве случайно их лепестки

Усыпали капли росы?»[691]

— Сможет ли кто-нибудь объяснить смысл этих стихов? — спросил император.

Первым стихотворение прочитал принц Хёбукё, но смысла понять не мог. Однако поскольку в своём сердце он питал любовь к госпоже Сёкёдэн, он, стараясь не выдать себя, написал:

«Ждёт с нетерпеньем

В поле трава,

Когда возвратится

Оминаэси

Из изгороди цветочной»[692] —

и передал Канэмаса.

В глубине души Канэмаса продолжал питать глубокие чувства к Дзидзюдэн, но не догадывался, что император подозревает об этом, и раздумывая, какой смысл вложил государь в своё стихотворение, он написал:

«Если на бедное поле

Оминаэси цветы

Пересадят,

Полынь как царицу

Будет их почитать» —

и передал генералу Масаёри.

«Странно! — подумал тот. — Сейчас императору прислуживает моя дочь, Дзидзюдэн. И если государь именно в это время пишет такое стихотворение, это, по-видимому, неспроста».

«Никогда не хотел,

Чтобы этот прекрасный цветок

В диком поле терялся.

Пусть вечно он украшает

Роскошную изгородь!» —

написал он и передал Накатада.

Накатада, прочитав, сразу же понял, о чём тревожился Масаёри, и написал:

«Как радуется

Оминаэси цветок,

Что самой прекрасной

Гвоздикой украсил

Ароматов собранье!»[693]

Стихотворения поднесли императору. Прочитав их, он проник в смысл каждого стихотворения. Было ясно, что принц Хёбукё имел в виду Сёкёдэн. Прочитав стихотворение Канэмаса, император подумал: «Как удивительно, что он написал всё так, как я и предполагал», а прочитав стихотворение Накатада, он начал неудержимо смеяться.

— Почему ты так понял то, что я написал? — спросил он у молодого человека.

— Я не очень хорошо проник в смысл вашего стихотворения, — ответил тот. — Но неужели я совершенно ошибся, написав ответ?

— Ты всегда ловко прикидываешься, что ничего не понимаешь, — сказал император и никак не мог перестать смеяться.

Тем временем начались соревнования. Борцы левой и правой команд выглядели великолепно. До двенадцатого тура счёт был одинаковым. «До сих пор ни та, ни другая команда не добилась победы. Сейчас нужно провести ещё один, решающий тур», — сочли распорядители.

Для участия в соревнованиях в левой команде из провинции Симоцукэ прибыл знаменитый Наминори. ‹…› Он приезжал в столицу уже три раза и в какой-то год выступил один раз в соревнованиях, а потом соперников у него не оказалось, и ему пришлось возвратиться ни с чем. Это был самый сильный борец во всей стране. Масаёри думал: «Во всей левой команде нет никого, кто бы мог выступить против Наминори. На этот раз исход соревнования определён. Но борьба между соперниками будет упорной ‹…›».

Левая сторона надеялась на Наминори, правая — на Юкицунэ, с обеих сторон горячо молили богов о победе ‹…›, но никто из борцов не мог быстро одержать победу.

Солнце ещё стояло высоко. За столом императору теперь прислуживала госпожа Сёкёдэн. Приближалось время вечерней трапезы, во время которой подле государя должна была находиться дочь главы Палаты обрядов, но она, обратившись к Сёкёдэн, сказала:

— Пожалуйста, прислуживайте государю и сейчас. Я сменю вас попозже. — И Сёкёдэн оставалась подле императора до самого захода солнца.

Соревнования были очень напряжёнными, участники из правой и левой команд выходили бороться под звуки беспрерывно исполнявшейся музыки. Император не отрываясь смотрел на это захватывающее зрелище и не обращал внимания на Сёкёдэн, прислуживавшую ему за столом. Он не замечал ни её блистательной внешности, ни её великолепных одежд. Но наконец в перерыве между схватками, когда борцы удалились со сцены, он взглянул на неё. В лучах заходящего солнца всё красивое выглядит ещё лучше — и Сёкёдэн показалась ему привлекательнее, чем обычно. Император перевёл глаза с неё на принца Хёбукё, которым в то время восхищалась вся столица, и подумал: «Нет людей, сумевших бы в подобных обстоятельствах пройти один мимо другого, ничем себя не выдав. Они видятся друг с другом, но не забываются в моём присутствии. Сразу видно, что и он, и она — люди прекрасно воспитанные. Они никак не обнаруживают перед другими своих чувств, но какими клятвами они обмениваются наедине? Они, наверное, говорят друг другу слова, достойные того, чтобы о них знал мир. Как бы я хотел посмотреть на них в то время и послушать их признания». Глядя то на наложницу, то на принца, император подумал: «А что если попросить её сказать что-нибудь принцу?» Окончив трапезу, император обратился к госпоже:

— Ты должна всех угостить вином. Особенно мне бы хотелось, чтобы ты при этом сложила стихотворение.

— Я должна прислуживать за столом вам… Мне ли подносить гостям вино? — ответила та.

Принц Хёбукё не пропустил мимо ушей её слов и воскликнул:

— По случаю нынешнего праздника всем нужно поднести рюмочку!

— Думаю, что упившись, многие сегодня не смогут подняться, — засмеялся император.

— Тот, кто упадёт, может быть, победит в будущем[694], — ответил на это принц.

Император заметил, что принц не может скрыть своих чувств, и с искренним участием подумал: «Как он страдает! Они прямо созданы друг для друга. Некого попросить поднести вино Сёкёдэн. Что если попробовать самому?» — решил он про себя и, взяв чашу, обратился к наложнице:

— Как больно мне знать,

Что воин суровый

Образ милый в сердце хранит!

Но две стрелы рядом увидел —

И глаз не могу оторвать…[695]

Поэтому я никого не упрекаю.

Он передал чашу Сёкёдэн.

Госпожа, получив чашу, ответила:

— Любят судачить

Попусту люди.

Нелепые слухи

Негодованьем

Сердце мне наполняют —

и послала чашу наследнику престола.

Он взял чашу и, в свою очередь, произнёс:

— Ночью осенней

Шуму крыльев

Бекасов,

Лёжа вместе,

Стрелы внимают…[696]

В таком случае было бы хорошо, если бы двое могли соединиться!

Наследник передал чашу Хёбукё. Принц сложил так:

— На ложе стрела

Грустит одиноко.

Иней пушистый

Её оперенье

Покрыл…

Ничего другого не надо иметь в мыслях!

Он передал чашу принцу Тадаясу. Тот сложил так:

— Ночь холодна,

И иней, покрывший

Те перья,

Которые скрыть невозможно,

Ещё не растаял…[697]

Нехорошо, что об этом заговорили с самого начала.

Масаёри принял от него чашу и произнёс:

— Даже летом

Иней, землю покрывший,

Не тает.

Как холодно, видно,

Было зимой![698]

Он передал чашу Канэмаса, который сказал:

— Осень приходит,

И дивный цветок

Тронут морозом.

Что ж! — в поле на травы другие

Свой взор обрати[699].

Пусты все уверенья в постоянстве!

Канэмаса преподнёс чашу принцу Хёбукё. Принц сложил:

— Увидя цветы,

Что ковром

Осеннее поле покрыли,

Повеса беспечный

Их рвёт без разбора…[700]

На празднике присутствовало множество придворных. Много раз подносили вино. В час обезьяны[701]должны были провести ещё один тур, но ни из левой, ни из правой команды борцы не показывались. Все собравшиеся, начиная с самого императора, предполагали, что эта схватка будет особенно интересной и что от неё зависит победа в соревновании, поэтому появления борцов ждали с нетерпением. Наконец с левой стороны показался Наминори, а с правой — Юкицунэ, силач из провинции Иё. «Ни один из них не одолеет другого! Разве можно решить, кто сильнее, Наминори или Юкицунэ?» — зашумели все.

— Они оба великолепны! — сказал император. — ‹…›

Левая и правая команды боролись долго, и наконец левые победили. Сорок танцовщиков из левой команды вышли вперёд ‹…›. Множество музыкантов замечательно исполняли перед собравшимися различные произведения. Генерал Масаёри преподнёс Наминори чашу с вином и накидку со своего плеча. Во время исполнения музыки император сказал:

— В последнее время — и в годы правления отрёкшегося императора Сага, и после того, как я вступил на престол, — в нашей стране ничего примечательного не было. Но сегодня и правый, и левый генералы приготовили состязания с необычайным тщанием, гораздо лучше, чем делается обычно. Этот удивительный праздник, по-видимому, можно сравнить с пиршеством девятого дня девятого месяца прошлого года. Я бы хотел, чтобы в будущем говорили, что нынешние состязания во дворце Человеколюбия и Долголетия не уступали пиру девятого дня девятого месяца в Фукиагэ.

— Да, что ни говори, такого великолепного зрелища никто не мог устроить, кроме левого и правого генералов, — подхватил наследник престола. — Кажется, мы сегодня полностью насладились самым превосходным из того, что можно найти в Поднебесной, но если бы Судзуси, Накатада и Накаёри[702]согласились, мы бы могли услышать нечто ещё более удивительное.

— Они все так несговорчивы, — заметил император. — Но надо попытаться.

Он подозвал к себе Судзуси, и когда молодой человек, одетый в роскошные одежды, приблизился, обратился к нему:

— Разговоры о сегодняшнем празднике быстро не затихнут. Но чтобы его вспоминали далёкие потомки, чего-то недостаёт. Я вспомнил о прошлых пирах. Мечтая о чём-то из ряда вон выходящем, я подумал о тебе и ещё кое о ком. Пир в Фукиагэ девятого дня девятого месяца, когда ты принимал гостей из столицы, остался в памяти как нечто изумительное, чего не бывало и в Танском государстве. Пусть и сегодняшний праздник будет таким же. Поиграй на кото, на котором ты играл тогда.

— Я решил никогда больше не прикасаться к тому кото. Я отказался от своих планов и забросил музыку, так и не дойдя до вершин мастерства, и сейчас не помню ни одной пьесы, — ответил Судзуси.

— Не надо говорить мне подобных вещей, — остановил его император. — Накатада иногда отказывается играть, но я не попустительствую ему. ‹…› Вы совершенно похожи на нелюдимов, которые живут в горах.

В смущении Судзуси обратился к находившимся рядом придворным:

— Если бы я хоть немножечко мог вспомнить, то хорошо ли, плохо ли, но сыграл бы что-нибудь, однако я настолько отдалился от музыки…

Император, услышав эти слова, сказал:

— Если я сейчас разрешу тебе не играть, я вряд ли потом смогу упрекать Накатада.

Он снова и снова пытался уговорить Судзуси, но тот, в крайнем смущении, всё-таки играть не начинал.

— Ты говоришь, что всё забыл и боишься играть, — продолжал император, — но при твоём огромном таланте стоит тебе только сесть за кото и коснуться струн, все пьесы сами собой всплывут в твоей памяти. Вряд ли ты так забывчив, как хочешь это представить; что-нибудь да помнишь. Не вынуждай меня быть невежливым. Знаменитые виртуозы иногда играют против своего желания, однако и тогда игра их свидетельствует о высоком мастерстве. Но когда они начинают играть по собственному побуждению, вкладывая в исполнение всю душу, очарование усиливается во много раз и захватывает слушателей. Я очень хочу услышать тебя сегодня, и упрямиться тебе не следует. — Император настроил стоявшее перед ним кото в лад произведения «Варварская свирель» и сказал: — Мне бы хотелось, чтобы потом тебе аккомпанировали на флейте. Но то произведение, которому тебя обучил Ияюки, сыграй без всякого сопровождения.

— Совсем не могу ничего вспомнить, — продолжал отнекиваться Судзуси. — И даже «Варварскую свирель» не помню. Не лучше ли перестроить кото в прежний лад и попросить играть Накатада? ‹…› Если бы Накатада начал играть, то и я бы, может статься, что-нибудь вспомнил. ‹…›

— Когда ты начнёшь играть, я скажу ему: «Твой соперник уже играет, сыграй-ка вместе с ним». Но уж коль ты, который обычно не отнекивается, играть не хочешь, то где мне упросить этого строптивца? Однако попробую! — И он громко позвал к себе Накатада.

Накатада в это время играл вместе с другими на флейте в шатре, где сидели чины Левой императорской охраны и исполняли музыку, торжествуя победу в соревновании. Когда молодой человек услышал, что его зовут, он отложил флейту и куда-то убежал. Желая отыскать место, где его не найдут, он укрылся в покоях Фудзицубо, дочери генерала Масаёри, которая служила во дворце наследника престола. Увидев его, прислуживающие дамы со смехом стали спрашивать, от кого он прячется.

— Прямо не знаю, что мне делать, — ответил Накатада. — Покинуть дворец я не могу и ищу, где бы спрятаться. Только у вас я чувствую себя в безопасности.

— Ах, в какое затруднительное положение вы нас ставите! — сказала Хёэ. — Разве можно укрывать злоумышленника? Ведь потом нас будут обвинять.

— Я не совершил ничего предосудительного, — ответил он. — А вот вы, наверное, совершаете множество проступков.

— Как злодей не увиливает, а дел своих не скроет? — продолжала своё Хёэ.

— Но должны же здесь быть и серьёзные люди, у которых можно попросить защиты, — сказал Накатада.

Он проник в передние покои, за занавесь. Накатада был совсем близко от Фудзицубо, их разделяла только переносная занавеска. Молодой человек обратился к Фудзицубо: — вы не явились сегодня на праздник во дворец Человеколюбия и Долголетия, и это прямо-таки преступление. Вряд ли можно ещё где-нибудь увидеть такое великолепие, а вы глядеть не пожелали. Право же, это был удивительный праздник…

Фудзицубо велела Хёэ передать молодому человеку: «Почему вы пришли сюда? Я не должна была бы разрешить вам скрываться в моих покоях».

— Ты время от времени прислуживаешь здесь, вот и я решил подражать тебе, — в шутку ответил Накатада девушке и прибавил: — Но по правде говоря, очень жаль, что вы не видели такого замечательного зрелища…

— Госпожа последнее время нездорова и никуда не выходит, — объяснила Хёэ. — А какая команда победила?

— Что за глупый вопрос! — засмеялся Накатада. — Конечно же, победила левая команда. Разве я не военачальник Левой императорской охраны?

— Именно поэтому я и думала, что левые не победят, — отпарировала Хёэ.

— Языком-то легко молоть, — поддразнил её молодой человек. — Нет-нет, на тебя я никогда не сержусь. Право, жаль, что вы не присутствовали на празднике. Я-то надеялся, что твоя госпожа обязательно прибудет. Танцы исполнялись те же самые, что всегда, но танцевали особенно виртуозно. Однако госпожа твоя не глядела, а это всё равно что расстилать ночью парчу.

— А не поиграете ли вы здесь немножко? — спросила Хёэ.

— Нет, ни за что. Вот разве что вместе с твоей госпожой.

Так они говорили о том о сём, и Фудзицубо отвечала через Хёэ.

— Когда приезжают иноземцы, например из Когурё, нужен толмач, но со мной-то к чему разговаривать через толмача? Разве это не странно? — спросил Накатада.

— Вы так искусны в корейской музыке[703], что вас принимаешь за иноземца, — ответила Фудзицубо.

Наступил вечер. Повеял прохладный осенний ветер.

— Ветер осенний

Дышит прохладой.

Белое платье надев… —

пропел задумчиво Накатада и заиграл на кото, стоявшем перед ним[704].

— Если вы так поёте, значит, где-то есть женщина, которая вам доверилась, — заметила Хёэ.

— Только здесь могла бы быть такая женщина, — вздохнул он.

— Но ведь говорят: и в полях, и в горах… — продолжала девушка.

— Это о буре в человеческом сердце!

— А когда говорят: попутный ветер?

— Он уже превратился в холодный ветер осени, — ответил молодой человек.

— Впрочем, в небесах раздаются звуки.

— А что если выйти наружу? — продолжал Накатада.

— Прошла весна, и в поле не слышится больше шума работ. Ну, что? — не сдавалась та.

— Что же можно услышать, если осенний туман всю землю окутал?

— Никак не рассеется густой туман, и ничего различить не могу я, — произнесла она.

— Никак не иссякнет в сердце любовь, и живу я в печали, — вздохнул Накатада.

— Но многие были бы рады принять вас в своё жилище, — промолвила она.

‹…›

— Ведь говорят: средь облаков жилище он ищет, — продолжала девушка.

— И видно только луне, как бродит он средь облаков.

— Но ведь это только белые облака! — воскликнула Хёэ.

— Я хочу сказать серьёзно, — изменил тон Накатада. — Луна и солнце ‹…›. Почему время проходит, а всё так и остаётся нерешённым? И в конце концов обо мне, по-видимому, даже не вспомнят.

— Луна не светит, что же я могу разобрать? Ведь сегодня последний день месяца, — уклонилась от ответа Хёэ.

– ‹…› Странно, что как только заведёшь серьёзный разговор, все от него уклоняются. Нет, не тебя я имею в виду. Бессердечно сажать человека всегда у изгороди. Нет ничего печальнее на свете, чем одинокая жизнь, — продолжал Накатада. — О, моя милая! Напрасно я жду от вас участия! Руки устали, но сам собой распускается узел[705]. Сейчас уже что говорить…

Услышав это, Фудзицубо решила ответить молодому человеку:

— Разве не развязывают шнурка у вьюнка «утренний лик»[706].

— Если уж поднялся ветер, то пусть он принесёт пользу, — сказал Накатада. —

О, дующий вечером

Осени ветер!

Капли росы унеси

С ложа из трав,

На которое путник ложится[707].

И нет рассвета, чтобы слёзы не лились на моё одинокое ложе. Фудзицубо ответила:

— Вымокло всё изголовье

Бездушного кавалера

От капель росы.

А ветер осенний

Все их несёт и несёт[708].

Кто будет утверждать, что нет таких, кто не забывает своих клятв?

— Наговор! — воскликнул Накатада. —

Не устаёт ветер осенний

Листвой деревьев играть

В этом саду.

Напрасно его

Непостоянным считают.

Кажется, нет никаких доказательств — в чём же моё непостоянство?

Фудзицубо на это ответила:

— Стоит осеннему

Ветру подуть,

Как листья хаги желтеют.

Как же не звать

Этот ветер непостоянным?

Какое уж тут доверие!

— Разве это всё не из-за вас? — ответил Накатада. —

Как только дохнет

На листья хаги

Ветер осенний,

Забьётся сердце у девы,

Что милого ждёт с нетерпеньем.

Фудзицубо засмеялась:

— Ветер вокруг

Изгороди цветочной

Напрасно шумит.

Ни один из цветов

Ему не ответит.

— Ах, как это досадно! — вздохнул молодой человек. —

Листья хаги

К ветра порывам

Равнодушны остались.

Но нет ли живой души,

Чтоб тайно его призывала?

* * *

В то время слуги, посланные из дворца Человеколюбия и Долголетия, повсюду искали Накатада, но найти не могли. «Неужели он ушёл?» — негодовал император. Слуги отправились в караульню Императорской охраны, Накатада там не было, но сопровождающие его сидели на месте.

Император требовал найти молодого человека:

— Только что из шатра Левой охраны слышались несравненные звуки цитры, Накатада не мог уйти далеко. Но если он ушёл домой, непременно пошлите за ним. Все поиски были тщетными.

— Я во что бы то ни стало хочу видеть Накатада. Неужели никто не может его найти? Знаешь ли ты, где он скрывается? — обратился император к Канэмаса.

— Он только что был здесь. Разве уже ушёл? Да, его тут не видно, — ответил тот.

— Если он ушёл, пошлите за ним, — приказал император.

— Не похоже, чтобы он ушёл. Это было бы странно, — сказал Канэмаса. — Вот и военачальник Судзуси здесь. Может быть, вы велели, чтобы он поиграл на кото? Тогда он сбежал, услышав об этом. Поистине, он странный человек. Как только речь заходит о кото — скрывается бесследно. Не приказать ли вам для видимости унести инструмент и не отпустить ли придворного Судзуси? А то он чего доброго и вправду уйдёт домой, — сказал Канэмаса.

— Я согласен, — сказал Судзуси, встал и отошёл немного от императорского сиденья. Увидев Ёридзуми, он сказал: — Я ухожу. Если меня будет звать государь, скажите, пожалуйста, что я играл на лютне ‹…›. — Он говорил не настолько громко, чтобы Накатада мог его услышать.

Судзуси отправился во дворец, где проживала Фудзицубо.

— Кто там? — спросил Накатада.

— Это Судзуси, — был ответ. — Государь очень сердится, что ты исчез. Со мной ты поступаешь так, что кстати вспомнить об осеннем ветре[709]. Ты взял и спрятался. Император требует разыскать тебя во что бы то ни стало.

— Тише, тише, молчи! — сказал Накатада.

— Твой отец по приказу императора повсюду тебя разыскивает. Нехорошо так относиться к родному отцу! — продолжал Судзуси.

— В такой день, как сегодня, никто не признает ни отцов, ни детей.

— Государь велел мне поиграть на кото и так настаивал, что я не знал, как быть. Всё это по твоей милости, — пожурил друга Судзуси.

— По моей милости на тебя сыпалась бы только благодать, — ответил Накатада.

Тем временем из дворца вынесли закуску на подносах из светлой аквилярии.

— Нынешний день принёс мне одну досаду, — сказал Судзуси.

— Какую? — поинтересовался Накатада.

— Я думал, что сегодня тебя обязательно призовут к государю, — начал объяснять Судзуси.

— И что же тебя огорчило? — удивился Накатада.

— Ты бы мог доставить императору удовольствие в десять раз большее, чем Наминори из левой команды своей победой. И я, предполагая, что ты будешь во дворце, приготовил кое-что со своей стороны. ‹…› Государь на моё сожаление не обратил никакого внимания; и я думаю, это потому, что он не расположен ко мне.

— И мне так показалось. Когда я играл на органчике, я думал: если бы Судзуси был рядом! — сказал Накатада.

— А не поиграете ли вы сейчас оба немножко для меня? — раздался в это время голос Фудзицубо.

Пока Судзуси и Накатада разговаривали о том о сём, чины Правой императорской охраны были посланы в дом Канэмаса, а Накаёри вместе с несколькими младшими военачальниками в поисках Накатада обходил все дворцовые строения. Сам Канэмаса в сопровождении прислуживающего мальчика отправился в караульные помещения и велел спросить у стражников, не покидал ли дворец Накатада и стоит ли ещё у ворот его экипаж. Ему ответили, что никто не видел, чтобы он ушёл, а экипаж с сопровождающими так и стоит на месте. Тогда Канэмаса обошёл все дворцовые помещения, начиная с покоев императрицы, затем караульные помещения, павильоны наложниц императора. Приблизившись к покоям Фудзицубо, он услышал, как Накатада играет на цитре, а Судзуси — на лютне. Поскольку оба были очень знамениты, они изменили свою обычную манеру игры, чтобы их не могли узнать, но у Канэмаса был тонкий слух, и он решительно направился к молодым людям. Накатада хотел было скрыться, Но Канэмаса остановил его:

— Тебя призывает император, почему же ты сидишь здесь? Ступай к государю!

— Скажите, что я ушёл домой. Я сейчас очень расстроен, ручаюсь ужасно и не могу появиться перед государем, — начал было Накатада.

— Ты непонятлив, — возразил отец. — Если я скажу, что ты дома, государь велит послать за тобой. Ему уже доложили, что и сопровождающие, и экипаж на месте, как же я скажу, что ты ушёл? Он же подумает, что я тебя прячу… Это возмутительно! Когда ты появляешься во дворце, у меня одни только неприятности. В нашем мире нельзя отказывать ‹…›. Мы все находимся во власти государя, и нет никого, кт


Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: